4 Ноября 2018

Никита Воробьев: технически, я могу сделать Арлекина

«Фанфан Тюльпан» Новосибирского Музыкального театра о своих масках, детских травмах и взрослой жизни, а также о том, почему сбежал из Хабаровска и не остался в Москве.

Никита Воробьев: технически, я могу сделать Арлекина

Никита Воробьев. Работает в Новосибирском музыкальном театре с 2017 года. Окончил в 2014 году Новосибирский государственный театральный институт, отделение «Артист музыкального театра». Учился под руководством мастера А.Е.Зубова и художественного руководителя И.Б.Тюваева, педагог по вокалу – Л.А.Буслаева. После окончания института работал два сезона в труппе Хабаровского музыкального театра. Первой работой Никиты Воробьёва в Новосибирском музыкальном театре стала заглавная роль в мюзикле «Фанфан-Тюльпан». Далее последовали успешные работы в спектаклях «Средство Макропулоса», «Наш Пигмалион», «Римские каникулы», «Женские хитрости», «Ханума», «Тётка Чарлея». По итогам 59 театрального сезона артист победил в конкурсе зрительских симпатий в номинации «Открытие сезона».


Про Казахстан, врача, пять школ и один перелом позвоночника



– Ты родился в Семипалатинске…

– Да, родился там и жил до пяти лет. Там же ходил в музыкальную школу.

– Что помнишь оттуда?

– Казахстан – это вообще удивительная страна. Семипалатинск особенно – такой очень солнечный город. Рядом с домом у нас, буквально через дорогу течет Иртыш. И постоянно солнце, жара. На плитах загорали, таскали яблоки по дачам. И помню, как мы маленькие ходим постоянно по этой жаре… Все было рядом с домом – речка, чуть выше пройти – дачные участки и сразу же сосновый бор. Какая природа….

Папа из Новосибирска, мама – из Семипалатинска. Потом мама уехала в Новосибирск получать образование в педагогический. Там познакомилась с папой, и они вместе устроились в сибирский хор. А я родился в Семипалатинске и бабушкой воспитывался там до пяти лет. Потом уехал в Новосибирск, к родителям. И там же продолжил свое музыкальное образование.

Впрочем, в Музыкальную школу я начал ходить еще в Семипалатинске – у нас был ансамбль мальчиков. Мне единственному было пять лет.

– Но было очевидно, что ты будешь заниматься чем-то таким же, как и родители…

– Я не задумывался об этом тогда. Одно время я хотел стать врачом – но это было уже в более осознанном возрасте.

– Почему врачом?

– Мне кажется, это очень интересная и ответственная профессия. Неплохо быть, например, хирургом.

– Зачем в театр пошел лично ты? Можно же было бы и дальше просто петь…

– У меня как-то по накатанной пошло все. Я в музыкалку поступал на фортепьяно. Потом перевелся на академический вокал. И пока я учился, наступил подростковый период. С вокалом начались проблемы, потому что голос начал мутировать. Он вообще не слушался меня. Поэтому, когда дело подошло к выпускному, я и решил пойти в театральный институт. Попал на курс «Артист музыкального театра» к Игорю Борисовичу Тюваеву.

– Без проблем поступил?

– Без проблем. Сразу.

– А в школе как учился?

– Я пять школ поменял. Из-за поведения, в основном. Не сказать, чтобы я был хулиган… но просто очень эмоциональный. Любил покричать на уроках, например. С места. Не было у меня … царя в голове. Потом конечно все поменялось.

– То есть ты в школе учиться не любил?

– У меня были любимые предметы: музыка, физкультура, труд. Литературу очень любил. Точные науки, наверное, нет – кроме физики. Сначала я учился в одном классе, потом перевелся в другой, а потом – из третьего когда в пятый переходил, – у родителей были постоянные гастроли, и меня отдали в интернат. Пятый класс я учился в интернате. Дальше мы переехали, и я пошел в другую школу. И там сломал позвоночник. Целый год учился дома. И в итоге ушел вообще в другую школу, ближе к дому.

– А зачем ты позвоночник-то сломал?

– Да играли в школе. Прикалывались. Большой мальчик подставил мне подножку, я взлетел в воздух и спиной шлепнулся о бетонный пол.

– Кошмар какой. Нормально хоть все заросло? Не беспокоит тебя больше травма?

– Я ходил в корсете, который держал подбородок и шею сзади. В нем нужно было ходить полгода. Я четыре месяца отходил, но так как очень любил играть в футбол и везде лазать, то я эту фигню, которая держала подбородок, отломал. И потом без нее уже бегал. И с горки катался …

– А сейчас ты спортом занимаешься?

– Да. Всем понемножку. Я и в зал люблю походить. И побегать люблю. И на лыжах покататься.


Про театральный институт, «Старый дом», дальневосточный менталитет и Хабаровск




– Когда ты учился в театральном институте, у тебя было ощущение, что ты будешь именно в музыкальном театре работать?

– На нашем курсе в институте «Артист музыкального театра» педагогом по актерскому мастерству и главным мастером был Александр Евгеньевич Зубов. Он режиссер, доцент и, сейчас, завкафедрой актерского мастерства. И я очень рад, что именно он был наш мастер. На втором курсе он поставил с нами замечательный драматический спектакль – «Варшавская Мелодия». Именно на этом спектакле мы очень много «схватили». И сейчас, если мы разбираем текст пьесы, то те приемы, и то, чему научили меня в театральном институте, – все это уже автоматически включается.

Что касается музыкального театра… я долго терзал себя мыслью: «А не пойти ли мне в драматический?» И даже успел поработать две недели в «Старом доме».

– А туда-то ты как попал?

– Пришел на прослушивание. Из всех взяли только трёх мальчиков. Режиссер Тимур Насиров ставил тогда «Золотого теленка». Мы поработали около двух недель. А я часто прогуливал в институте. Вообще любил прогулять и школу, и институт. Конечно, позвонили с деканата. Спросили: «У вас работает такой Воробьев? Вы, пожалуйста, нам его обратно верните, потому что ему нужно сессию закрывать, и диплом сдавать». Меня вернули. И я дальше пошел учиться.

– И что этот опыт показал? Что тебе больше не хочется драмой заниматься?

– Думаю, что музыкальный театр в этом плане более синтетический: он совмещает в себе все. В нем можно проявить все грани своего таланта. То есть ты можешь и спеть здесь, и поиграть. А лучше и то, и другое вместе. И подучить сольфеджио можно. В театре есть замечательный ансамбль «МИГ», в котором мы разучиваем сложнейшие партии.

Но драму я люблю. И если меня параллельно пригласят сыграть в драматическом театре, и Леонид Михайлович не будет против, я с удовольствием.

– Почему ты сначала сбежал из Новосибирска, а потом – из Хабаровска?

– Из Новосибирска я не сбегал. Просто предложили хорошие условия в Хабаровске.

– Можно же было и здесь остаться?

– Меня тогда никто не звал в театры. А в Хабаровск позвали и предложили хорошие условия. С родителями я больше жить не мог, снимать жилье не было возможности. И я пошел по легкому пути. Тем более, что работы никакой не предложили. Уехал со своими одногруппниками в Хабаровск. Там нам предоставили жилье: у каждого было по комнате. И зарплата сразу была очень хорошая. Пока обживались, город показался хорошим. В принципе он и сейчас, наверное, хороший. Но ни я, ни одногруппники не прижились.

Из Новосибирска приехал Александр Юрьевич Лебедев. На последнем курсе учебы он сделал с нами спектакль «Граф Калиостро» и большой класс-концерт. В Хабаровске он поставил с нами спектакль «Как вернуть мужа», – в нем я сыграл Джимми. Премьера прошла на ура. Мы отправили запись в Новосибирский театр музкомедии, после чего мне предложили вернуться в Новосибирск. Но ведь пришло только полгода, после того как мы приехали в Хабаровск. Я не мог вернуться. Всего полгода поработал в театре – и это как-то нечестно, неправильно уходить. И вообще, я опыта не набрался нисколько. Хотя по Новосибирску уже скучал, но я решил остаться в Хабаровске.

Чтобы понять: Дальний восток – это как будто другая страна. Вроде говорим на одном языке, а менталитет у людей другой.

– В чем разница?

– Дальневосточники более открытые, добрые. С распахнутой душой и ей не кривят. А по мне так, не хватает интеллигентности и скромности. Это очень ценные качества в людях. Там я не нашел ни одного человека, с которым мог бы просто общаться как друг.
Я уже готов был уехать в Новосибирск, после того как закончил сезон. Но решил остаться. Тем более, что у меня там была обжитая комната и куча ролей. Начал заниматься вокалом с Александром Константиновичем Рыбковым. С ним я запел тенором. Он очень много мне дал. И мой список игровых ролей, пополнился партиями героев-теноров.

За 2,5 года работы в Хабаровском театре поменялось 4 директора. Главного режиссера вообще не было. Артисты все без присмотра. Климат мне не подходил, я постоянно болел. В общем, мне все порядком надоело. Может, это не зависит от театра. Может это просто регион такой – Дальний восток. Но как-то сурово там было.

И помню, как-то в одну неделю все накопилось. Меня поставили на премьеру, которую я не репетировал месяц. Я болел, но мне сказали, что я все равно должен петь. Сама репетиция перед премьерой была за пол дня до спектакля. Я вышел. Спел, отыграл. Но после этого, мое терпение кончилось. И я написал заявление на увольнение. Две недели отработал, как положено, по трудовому кодексу, и вернулся в Новосибирск. Правда пол года толком ничего не делал.

По полгода без работы и Москву

– То есть из одиночества в Хабаровске ты вернулся в одиночество Новосибирска. И чем ты эти полгода занимался?

– Отдыхал от театра. Занимался спортом. Брал частные уроки по вокалу. Ездил на прослушивание в Москву, в «Стейдж Интертеймент».

– Только хотела спросить, чего ты в Москву не подался.

– Подался! Ставили «Привидение» – по одноименному фильму. Прослушивались очень сильные ребята. Я прошел первый тур. Второй. Но дальше не прошел. Зато прослушался в театр Чихачева. Меня взяли, но с очень маленькой зарплатой и без жилья. Тут мне звонят из Новосибирской музкомедии и зовут в качестве приглашенного артиста на постановку «Фанфан Тюльпан». И я мигом в Новосибирск. Прихожу в театр, где и начались репетиции Сусанны Юрьевны Цирюк. Это было круто. Мне очень понравилось. Летняя такая постановка.

– То есть Фанфан тебя окончательно утвердил в мысли, что лучше в Новосибирске.

– Да. Это такая серьезная работа.

– Как ты чувствовал себя в этой роли? В своей тарелке? Никаких сложностей у тебя с Фанфаном не возникло?

– У нас постановщиком-хореографом был Василий Васильевич Лукьяненко. Большой мастер сценического движения и хореографии. С ним всегда сложно работать, потому что он большой профессионал, и требует многого от артистов. Конечно, было сложно. В плане вокальном – там своя партитура, но не такая неподъемная. А вот в плане всяких движений и общей энергозатраты – нужно «гореть». Тратишься, в том числе и здоровьем. Я несколько раз на репетициях подворачивал ногу. Потом я постоянно мокрый: после репетиции буквально выжимал себя. Нужно было тщательно и скрупулезно работать над всем тем, что мне поставили в задачи. Поэтому мне было трудно, но выполнимо.

Про экстраверта, интроверта, пенсионный возраст и героев-любовников



– Ты интроверт или экстраверт?

– Интроверт. Хотя раньше было не так. Раньше я был экстравертом. А в двадцать лет что-то щелкнуло.

– Актер Театра Музыкальной комедии - и вдруг интроверт…? Есть такой стереотип, что все актеры такие открытие люди…

– Мне кажется интровертов много. И в других театрах тоже. А со стереотипом я постоянно сталкиваюсь. Ко мне часто подходят: начинают разговаривать со мной, на улыбке… ты же веселый на сцене… Давай мы с тобой так поговорим. И ты маску на себя надеваешь и начинаешь беседу. Но на самом деле это не так.

– Тебе не кажется, что в современных реалиях – когда вот пенсионный возраст повышают, а зарплаты – нет, заниматься только развлечением людей уже нельзя? Или можно и нужно?

– Вообще мне очень обидно, когда театр или кино, и любое другое искусство, воспринимают только как развлечение. Наверное, все равно что-то хочется донести до людей. В том числе посредством гениальных текстов, которые пишут великие драматурги. Я стараюсь не развлекать людей, а пытаться сделать их чуточку лучше. Это задача режиссера, конечно. Но мы, как инструмент, это тоже должны понимать.

Что касается пенсионной реформы и заниматься только театром, – да, это не прибыльное занятие. Но мне нравится, и я занимаюсь тем, что мне нравится. Я получаю за это столько, сколько мне приходит. Я не пытаюсь задуматься о том, как бы сделать себя богаче. К роскоши не стремлюсь. Мне хватает того, что есть.

– Ты играешь принцев, героев-любовников и комических персонажей-простаков. Раньше тебе больше нравились роли героев, кажется… с возрастом меняется мнение об этом?

– Мне и сейчас герои нравятся. Мне кажется ими без слов можно больше сказать. Простаков надо играть легко, не парясь. Хотя там тоже есть свои сложности. А герой – это все-таки что-то более серьезное. Мне кажется, что хорошему артисту нужно иметь в багаже и то, и другое. Я бы хотел ещё поиграть героев.

– Вот ты говоришь, что хочешь сыграть Князя Мышкина. Почему именно этот литературный герой?

– Мне очень нравится этот персонаж. Он интроверт. И мне кажется, что на меня хорошо ляжет. В плане показать что-то, поковыряться в себе. Найти черты не показные, а какие-то более тонкие и глубинные. Кажется, что это было бы очень интересно. Тем более что Миронов и Смоктуновский эту роль сделали по-разному и потрясающе.

– Ты думаешь, его можно спеть?

– Если напишут какую-то рок-оперу, это было бы вообще очень круто. А может и есть где-то уже. Я не знаю. «Преступление и наказание» - есть. Но Раскольников мне не очень близок. Хотя у Достоевского просто кладезь характерных героев.

– Используешь ли ты в работе допинги? Какие?

– Сон. Кофе. На самом деле нужно просто соблюдать ЗОЖ. Нужно кушать вовремя и часто. Надо себя раскачивать в спорте.

– Ты нервный человек? Как ты успокаиваешь нервы?

– Наверное, нужно побыть в одиночестве. Поспать хорошо. Залипнуть в телевизор. В компьютере посидеть. Можно в спортзал сходить – выплеснуть все из себя.

- Арлекин или Пьеро? Какая маска тебе ближе?

- Крайности какие-то... Мне кажется, обе: технически я могу сделать Арлекина классно. А по моему внутреннему состоянию, я, наверное, больше Пьеро.


Вопросы задавала Светлана Фролова
Фото: предоставлены пресс-службой Новосибирского Музыкального театра.

Комментарии