18 Марта 2017

Алексей Межов: играть несчастного – неинтересно

Актер «Красного факела» Алексей Межов  –  о Пушкине, первом друге, Байкале, самой большой мечте и …жутком президенте.

Алексей Межов: играть несчастного – неинтересно


Алексей Межов окончил Алтайскую государственную академию культуры и искусств. С 2010 по 2014 годы — артист Молодёжного театра Алтая (Барнаул). В 2010 году актерский состав спектакля «Прощание славянки» по роману Виктора Астафьева (режиссёр — Дмитрий Егоров) получил приз «Надежда сцены» на I фестивале-конкурсе «Ново-Сибирский транзит». В труппе театра «Красный факел» с 2014 года. Занят в спектаклях: «Довлатов. Анекдоты», «Декамерон», «Женщина, которая вышла замуж за индюка», «Три сестры», «Процесс», «ЧУднЫе люди», «Чиполлино», «Спасти камер-юнкера Пушкина» и других.

Про графа Вишенку и «почему он не кричит»



– …У Джанни Родари граф Вишенка – это одинокий персонаж, который готов отдать даже свой титул ради нормального общения и друзей.

– Не то чтобы я глубоко погружался в литературного героя. Нам сказали, что мы делаем цирк, и все должно быть весело, динамично. Но для себя я какие-то акценты расставил. И у меня он не совсем даже и одинокий… Это капризный ребенок. Просто играть несчастного – неинтересно. А когда он даже гаденький бывает – совсем другое дело! Он же манипулирует тетками – я для себя так решил. И чтобы насолить родственницам и этому сеньору Помидору, начинает искать Чиполлино: «Ах, вы меня обижаете? Ну, я вам тогда тоже устрою!». Наверное, никто это не читает и не видит. Но для меня важно. Я это придумал.

– К спектаклю в «Красном факеле» сочинил или в детстве?

– Нет, не в детстве. Конечно, я помню «Чиполлино», мне читал папа. Мы вообще много открывали книг семьей. Но воспоминания о Джанни Родари как-то стерлись.

– Детство твое прошло в Красноярском крае…

– … и отлично зафиксировалось в моей памяти. Считаю, что оно у меня было самое лучшее. Вообще мне кажется, что я помню даже момент рождения. Конечно, может быть, мама об этом часто рассказывала. А потом развил эту идею в своей голове… Она говорила, когда родился, была жаркая ночь. И я не кричал. Спросила врача: «А чего он не кричит?» И такое ощущение, что я запомнил эти ее слова.

Хотя, вполне может быть, я просто надумал себе, что это помню.

Мы жили в Заозерном, в доме на земле. Вокруг – ранетки. Опять же, я был очень избалованным ребенком: мама говорит, что воспитывали меня «по японской системе» – во всех моментах, кроме обучения. То есть разрешали вообще все. Я мог испачкаться, и меня тут же переодевали: часто менял наряды. И до поры до времени не помню ребятишек вокруг.

Моим главным другом был живший в нашем переулке дед-алкаш. Мы с ним общались, он что-то мне рассказывал. Потом было еще много смертей, но эту я запомнил особенно, потому что она была первая. Мы шли из детского сада. Мама сказала, что умер дед Погуца. Я вхожу в дом. Баба Аня там сидит. Гроб стоит на стульчиках. Кот под домовиной. Я сажусь рядом и спокойно говорю: «Что-то от него водкой пахнет. Выпил, наверное? А так…красиво лежит».

Потом я начал взрослеть. Родители много мне читали. Воспитывали меня хитро: я приходил домой из детского сада раньше, чем они, а с вечера всегда оставался недочитанный кусок какой-нибудь истории. Мне было интересно, что там дальше в книжке будет. И таким образом я, хоть и с трудом, начал пытаться читать сам: из любопытства.


Про «матросскую шапку», Пушкина и книжки из-под палки



– Сколько тебе лет было, когда начал читать?

– Отдельная история, КАК я начал. Потому что мои родители – педагоги, и на мне буквально срывали все свои комплексы.

– Мама – учитель литературы, а отец?

– Физкультуры. И вот когда они учили меня, просто на меня кричали. И я даже помню, как мама говорит отцу: «Слушай, Сережа. Он же у нас тупой! Он даже не может выучить простое стихотворение!». Имелось в виду вот это:

«Матросская шапка,
Веревка в руке,
Тяну я кораблик.
По быстрой реке,
И скачут лягушки.
За мной по пятам.
И просят меня:
- Прокати, капитан!»

Идем мы, кажется, палас стирать – уже через год после этой истории с простым стихотворением. И вдруг начинаю я повторять «матросскую шапку» с начала и до конца. Мама у меня спрашивает: «Вы что, в садике это учили?» А я отвечаю: «Да нет, помнишь, это мы год назад с тобой!» Вот такой я вредный был. Потому что, с одной стороны, я почти сразу все запомнил. С другой – делал вид, что ничего не знаю.

С чтением было хуже. Оно мне долго не давалось – лет до пяти. Родители продолжали орать. Но в какой-то момент приехал мой двоюродный брат, который был старше меня на два года, и сказал: «Лех, да все просто: Б плюс А – че будет? БА. И еще Б и А – БА. А вместе – БАБА». И все! Так я и научился.

Правда, при домашних демонстрировать свои умения я еще долго стеснялся.

– Что прочел первым делом?

– Это была книжка из-под палки. Какой-то «Аладдин»: красочные картинки и мало текста. И мне дали, чтобы я ее изучал. Помню, я шел в слезах до бабушки – мне нужно было пройтись, чтобы успокоиться. Потому что я не мог прочитать слово «ее»... Дальше было множество энциклопедий, после которых я поражал всех своими знаниями.

– Как к Пушкину относишься?

– Я недавно смотрел на Владимира Лемешонка, который читал стихи Александра Сергеевича. Владимир Евгеньевич говорит, что к Пушкину он поздно пришел, но тот на него сильно повлиял. Я, наверное, пока еще не добрался: конечно, учил стихи, рассказывал их. Получал даже какие-то грамоты за выразительное чтение. Но вот и все… вот и весь мой Пушкин. И все мое с ним общение.

  
Про математику, лень и Сталина



– Почему по математике-то двойки? Не давались точные предметы? По какой причине?

– У меня было все хорошо по математике класса до пятого. Потом умер отец. И в какой-то момент я просто забил на учебу, перестал заниматься. Если математику надо было учить, то по гуманитарным наукам мне в принципе не нужно было делать уроки. Я мог прийти, быстренько пролистать – и все, уже готов к уроку. С математикой так не прокатит. Может быть, я просто не понимал, для чего мне будут потом, в обычной жизни, нужны эти уравнения. Зачем мне иксы и игреки? Постепенно нерешенные задачи наматывались одна на другую…клубок становился больше.

– Может, просто лень? Ты вообще ленивый?

– Да. Но сейчас я пытаюсь себя просто «пинать». Иногда получатся. Иногда – меньше, потому что просто ничего не хочется делать.

– В принципе, лень же связана с целесообразностью. Если лень делать, значит, тебе что-то подсказывает, наверное, делать это и необязательно…

– (смеется, - прим. авт.) Точно!

– Почему ты хотел стать именно президентом? Что за радость такая в этой должности?

– Наверное, мне было интереснее воображать себя президентом, чем учить математику. Притом что с географией и с историей было все хорошо. Под копирку (тогда еще не было никаких гаджетов) рисовал очертания материков, страну. Даже располагал воображаемые заводы. В мечтах я и был уже этим самым президентом. Но каким-то очень жутким. Это был страшный тиран.

– Хуже Сталина?

– Намного!

– России повезло, что ты не стал президентом?

– Наверное, да.


Про первый балет и юристов



– Первое воспоминание, связанное с театром?

– Городок у нас маленький, театра нет. Скорее даже деревня, чем город. Мама была заместителем директора по учебно-воспитательной работе в ПТУ. А основные учащиеся этого ПТУ – сироты. Без всякой веры, что писатель придет, написали письмо Астафьеву и пригласили его в гости. А он взял и приехал. И в следующем году мы уже сами отправились к нему. Потом как раз по его книге «Царь-рыба» ставили балет в Красноярской опере. И вот, мы все собрались и поехали на премьеру. Шло представление час тридцать и ужасно мне не понравилось. Есть даже фотография у меня, где стоит мама по центру счастливая. С одного края я – очень злой. С другой стороны папа – такой же. Я вообще не понял, зачем эти танцы. Было мне лет восемь. Первую же драматическую постановку я увидел в Барнауле, уже в семнадцать лет: «Пиковую даму» Золотаря. А рыдал я впервые на «Каштанке» Вячеслава Кокорина, уже в восемнадцать.

– Мама твоя, кажется, сомневалась в твоих актерских способностях.

– Ну, как сейчас помню: «Сережа, он у нас тупой» – «Не переживай, Светка. Если что, в педагогический поступит!» Она хотела, чтобы я был военным или доктором. Но я-то президентом России в этот момент уже мысленно работал… А потом собирались документы подать на юридический.

– Было модно: все поступали на юридический.

– Да. И не потому, что мама очень хотела. Просто я понимал, что нужно куда-то идти.

– А тебе самому куда хотелось поступить?

– Честно говоря, я не очень хотел идти на юридический: тогда уж лучше заниматься наукой или на какой-нибудь истфак. Из-за того, что я хотел быть президентом, мне приходилось штудировать историю и заниматься различными прогнозированиями. Что характерно, даже когда я был мелким, товарищи меня слушались – потому что я знал больше, чем они. А еще мы играли в старину: зарисовывали какие-то секиры и топоры. Играли на тот момент еще не в президентов, а в великих завоевателей.

– А поступил ты с первого раза? Что ты там читал?

– «Казнь Стеньки Разина» Евтушенко.


Про театр Золотухина и «Красный факел»



– Ты назвал время работы в театре Золотухина «эпохой, которая была тебе дорога». Ну, так чем же она тебе была дорога?

– Я поступил. А так как курс был при театре, нас там и оставили. И у нашего курса была мечта – у тех ребят, которые там остались, – построить свой театр. Мы друг друга прекрасно знали, быстро все делали, лепили. Потом появился Митя Егоров, в мае 2007 года, со своей пьесой «Прекрасное Далеко». Все стало как-то быстро меняться – и даже местные старожилы увидели, что можно работать и по-другому. Что есть и другой театр. Тем обиднее то, что случилось потом: вся эта ситуация с некачественным ремонтом здания, затем увольнением директора, и так далее.

Позже Митя предложил мне встретиться с Кулябиным. Я сначала отказался: подумал, что нет, это не мое, слишком круто. Мне бы что-нибудь попроще... Но через две недели я узнал, что меня, вероятно, возьмут.

Недавно приснилось: как будто выбегаю после репетиции, довольный. И мои коллеги бывшие – те, кто сейчас в Барнауле – сидят на лавке у входа «Красного факела». И мне так неловко перед ними, что у меня хорошо прошла репетиция. Сажусь рядом и…не знаю, о чем говорить.

Сейчас я уже привык к «Красному факелу». Очень всех люблю. Это правда… Здесь все иначе.

– Он большой, «Красный факел».

– Да. Но я все это полюбил.

– Что бы изменилось в твоей жизни, если бы ты не уехал?

– Я могу, конечно, представить… После смерти отца (а умер он, когда мне было 10 лет) мы сразу поменяли дом, в котором жили. И все говорили маме о том, что это правильное решение. Потому что все в этом доме будет напоминать о той жизни. Поэтому, наверное, что-то было совсем уж страшное и жуткое, если бы я не уехал. Потому что любое место напоминало бы мне о моей другой жизни. Которая была хорошей. Я бы по ней тосковал. А дальше, черт знает, что бы еще началось…


Про режиссеров, протесты и Митю Егорова



– С какими режиссерами работать проще и интереснее: с теми, что постарше, или почти ровесниками?

– Года три-четыре назад я бы сказал, что, наверное, проще с моими ровесниками. Сейчас – нет. Потому что я для себя открыл, что с любым режиссером надо уметь контачить и работать. Потому что это другой театр, жизнь. И окунаться желательно в нее без предубеждения. Чаще всего актер боится режиссера. Оттого и идет эта закрытая реакция: вот ты расскажи нам, а я подумаю – верить тебе или нет. Я понимаю, что это боязнь ошибиться. Но мне кажется, порой не надо бояться ошибиться. Я понимаю, что это бывает больно: когда поверишь, туда нырнешь, а в итоге на выходе – результат, мягко говоря, неудовлетворительный. Но ничего страшного.

– Чем тебе так интересен Митя Егоров?

– Во-первых, это как раз тот кусок прошлого, который где-то еще гуляет. Во-вторых, это вообще один из тех людей, которые дали мне путевку в профессию. Если бы не первый с ним спектакль, я бы вообще не знаю, как дальше все пошло. Он мне открыл глаза. Да и … человек он хороший. Я стал по-другому смотреть на профессию, на жизнь. Потому что я помню, каким пришел. Я бы такого мальчика не взял на курс.

– А каким ты был?

– Да никаким. Какой-то ягненок пришел, что-то блеет и неуверенно ходит по сцене. Смотришь первые репетиции и думаешь: я бы этого мальчика вообще заменил.

– Почему ты не хочешь быть режиссером? Тебе же, вроде, нагадали? Ответственности боишься?

– Я поставил один спектакль – под руководством Мити опять же. Но, кажется, я не смогу работать с людьми, которые не захотят, предположим, взаимодействовать со мной. В некотором смысле, я боюсь актеров. Потому что работать с актерами – это очень сложно.

– Ты не умеешь управлять?

– Я могу кого-то заразить идеей. Направлять людей в одно русло – чтобы это было интересно. Но приказывать людям, что-то диктовать им, у меня, наверное, не получится.

– Нынче модный театр у нас – это вроде бы, протест. Против чего ты протестуешь?

– Я вообще не люблю слово «протест». Сразу представляю толпу разъяренных людей, которые порой не понимают, зачем и куда они идут, – я таким не доверяю. А театр для меня – это в первую очередь разговор.

– В какой момент заканчивается спектакль после того, как он действительно закончился?

– Всегда по-разному. В чем заключается работа с разными режиссерами? В том, что вы весь репетиционный процесс ищите камертон. Звучание тебя, как музыкального инструмента. И к спектаклю ты определенным образом настраиваешься. Есть постановки, где сильнее затрачиваешься – там и объем текста элементарно больше. А бывает, вышел – и все, переключен. И с каждого спектакля ты выходишь немного другим.

   
Про друзей, мечту, Байкал и коммуникабельность



– Много у тебя друзей?

– Нет.

– Кого ты в друзья выбираешь?

– Я их не выбираю. Сложный у меня вопрос по поводу друзей. Может быть потому, что я всегда дружбу реальную сравниваю с той, что в «Трех мушкетерах», скажем. Мне до таких примеров не дотянуться.

– Но это литературные примеры. В жизни так не бывает.

– Но я почему-то сравниваю с ними. И мне сложно ответить поэтому – есть у меня друзья или нет.

– Ну а близкие-то люди?

– Есть. Для меня близким может быть человек, которого я приведу домой. С которым буду работать, общаться. Но, с другой стороны, я понимаю, что и не близкого я тоже могу привести домой. И, возможно, он даже не узнает об этой «неблизости».

– Есть у тебя мечта? Чего ты хочешь?

– Одна мечта – стать актером, состояться в профессии… но это, наверное, не самое главное. Есть и другая: чтобы у сестры все было хорошо. Думаю о маме: надо их в тепло куда-то отвезти. Чтобы у них был домик, виноградник. Хочу съездить в Колумбию. Ну, а если уж совсем много денег… но это очень большая сумма должна быть.

Тогда…Начать путешествие с Петербурга (как будто в воздухе чертит карту, - прим. авт). Дальше Эстония, Прибалтика вся. Кенигсберг – там Кант ходил все-таки. Везде остановки. Посмотреть на этот дом – не знаю, отреставрировали его или нет, а то показывают какие-то фотографии ужасные. В Германию. Увидеть концлагеря. В Берлине на стену посмотреть. Оттуда едем в Париж. Потом Лондон.

Остановки в каких-то маленьких городках – где мало людей, где можно прийти в паб, что-то выпить, пообщаться. Следом Ливерпуль. Оттуда в Ирландию – на зеленый остров сам бог велел. Потом в Исландию. Нью-Йорк – тоже интересно. Через Южные штаты, в Новый Орлеан. Потом Лас-Вегас – там оторваться. В Мексику. Через Мехико по центральной Америке. Потом Колумбия. Дальше мы переправляемся в Эквадор, Перу, инкские штуки – Мачу-Пикчу. Дальше в Чили, по 37 параллели, как дети капитана Гранта фигачим через прерии. Следом – Буэнос-Айрес. И вот там, наконец, можно все и закончить!

– Отличный план. Тебе надо было быть каким-нибудь археологом, например.

– Ну, я же думал идти на истфак.

– А сейчас ты доволен тем местом, где ты находишься?

– В моем мире все двойственно. Вот мы сейчас с вами общаемся, а завтра я буду корить себя: ну зачем же я говорил неправду? Вчера в поезде ехали, и я думал о том, что я доволен тем местом, где нахожусь. С другой стороны, периодически я хочу уехать туда, где никого нет. Где какой-нибудь Байкал. Туда, где меня никто не знает. Буду там рыбачить на лодке.

– Может, ты просто устал?

– Бывает. Но я понимаю, что это тоже лень моя. Я же могу быть коммуникабельным? Могу. Но иногда неохота. Например, когда в поезде ехали, у нас там была злая проводница. И в какой-то момент я себя переключил – начал ее веселить. И она подобрела, и наша жизнь стала легче. Но на утро я встал и понял, что не хочу сейчас продолжать веселиться.

Понятно, что устаешь от всего… Я отдыхаю дома. После аэропортов – Новосибирска, Питера, Москвы – где все гудит, постоянная реклама, приезжаешь домой. Там мама, сестра. Открываешь так окошечко. За окном огород …и только собака так: «Вув!». И тишина, от которой в ушах звенит. И кузнечики фигачат. Так сидишь. Куришь. И хорошо. И конечно, я понимаю, что в этой тишине я долго не смогу. Потом какое-то время проходит и меня начинает ломать опять.

– Потому что ты восстановился, и тебе нужно туда, обратно.

– Да. Куда-то туда…



Вопросы задавала Светлана Фролова

Фото: предоставлены театром «Красный факел»

Комментарии

  • Мой любимый актер!!! Обожаю "Чудных людей"!! Всем рекомендую!!!